Логинов К.К.

г. Петрозаводск,

Институт языка, литературы и истории

Карельского научного центра

Российской Академии наук,

Этнограф, канд. ист.  наук

 

Об этнографической экспедиции Русского этнографического музея на Кольский полуостров.

 

Наша экспедиция на Кольский полуостров состоялась в конце декабря 2003 – начале января 2004 года. Это была вторая экспедиция РЭМ (Русского этнографического музея), совершенная на вездеходах за счет отечественных спонсоров[1], которым научная группа экспедиции и приносит свою глубокую благодарность. Возглавлял исследовательскую группу старший научный сотрудник РЭМ, кандидат исторических наук, Дмитрий Баранов. Еще одним этнографом исследователем был автор статьи, старший научный сотрудник Института языка, литературы и истории Карельского научного центра Российской Академии наук (г. Петрозаводск), кандидат исторических наук, Логинов Константин. Редкий в практике российской этнографической науки случай -  в состав группы были включены профессиональный кинооператор Евгений Тимохин. Четвертым членом группы, как это было принято лет так сто с лишним назад, был практически профессиональный фотограф - Петр Поликарпов. Главным «писком» нашей во многом пока что непривычной для России экспедиции были наши средства передвижения - пара новейших, отечественной конструкции (и производства – Л.К.) гусеничных плавающих вездехода, марки «Бобр». «Бобры» водную преграду до глубины полутора метров преодолевают, как наземный транспорт, а при большей глубине – начинают плыть, как гусеничные амфибии. Еще одно наше транспортное средство, японская «Хонда», плавучестью не обладала. Приспособленность ее к передвижению в условиях Заполярья была достигнута за счет замены шин на специальные гусеницы американского производства. Слава Богу, что именно нашим «Бобрам» с их предусмотренной плавучестью, а не японской «Хонде», довелось потом попадать в скрытые под толстым снегом не замерзшие окна в болотах. Пилотировались наши транспортные средства прославленными в России, да и за ее пределами, автогонщиками-ассами. Двое, Сардар Сардаров и Александр Фулиди, были россиянами, а Александр Чернилов – украинцем. Таким образом, состав экспедиции был не просто интернациональным, но и международным. С участниками экспедиции, если не считать Дмитрия Баранова, автору довелось познакомиться лишь в день начала экспедиции - в железнодорожном вагоне поезда, следовавшего на Мурманск. Впрочем, вагон этот был совершенно непривычным для меня, этнографа с 25-ти летним стажем полевой работы. Это был старенький правительственный вагон. Не исключено, что в нем когда-то в Мурманск ездили народные комиссары и даже сам Иосиф Виссарионович Сталин. Но мы ехали не в Мурманск, а в г. Апатиты Мурманской области.

Техника уже была на месте. В свете электрических прожекторов на фоне низких, быстро летящих полярных туч, два новеньких, непривычных форм и дизайна, «Бобра», смотрелись, словно техника для съемок какого-то фантастического фильма. Мы были, конечно же, замечены. Представители местных СМИ и местной администрации, Кольской МЧС не преминули удостоить экспедицию своими визитами. В Апатитах состав экспедиции пополнился авторемонтником, по вине которого мы в последствии не смогли пройти полностью намеченный ранее маршрут, а также многоопытным доктором местной МЧС, который и стал на две недели экспедиции живым источником доброты и оптимизма в нашей быстро сплотившейся компании. Доктора звали Феликс, что в переводе означает «Счастье», И это имя действительно соответствовало внутреннему содержанию этого человека. Недавно я узнал, что Сардаров, Фулиди и Чернилов не захотели расстаться с Феликсом и после экспедиции. Они его уговорили войти на правах доктора в состав сборной команды российской гонщиков по авторалли.

Насколько мне известно, задача спонсоров состояла в том, чтобы испытать в суровых северных условиях новую технику, а задача нашей исследовательской группы – собрать новые сведения об этнографической и социальной ситуации в центре и на юге Кольского полуострова. Среди многочисленных научных центров и учреждений Мурманской области нет такого, который бы ставил перед собой задачу изучения проблем этнического и культурного развития народов, населяющих Кольский полуостров. Этнографические же центры Москвы, Санкт-Петербурга и Карелии уже с 1980-х гг. не имели средств на организацию собственных экспедиций в указанных районах Кольского полуострова. Приступая к работе, мы знали, что, например, в поселке Краснощелье, расположенном в географическом центре полуострова и местном «полюсе недоступности», населенном представителями трех северных национальностей (саамов, коми ижемцев и зырян[2]), последний раз отечественные этнографы были в 1981 году. Интересовало нас и население поселка Варзуга, расположенное на некотором удалении от побережья Белого моря с его проходящей по южному берегу Кольского полуострова автомобильной трассой. Хотелось нам, по возможности, также разведать, чем живут русские старожилы на восточном берегу Кольского полуострова, совершенно отрезанные бездорожьем от благ современной цивилизации.

Метеопрогноз на новогоднюю и рождественскую недели был благоприятным, то есть не предвещал морозов, свыше 20 - 25 градусов по Цельсию. Это вполне .устраивало всех участников  экспедиции. Руководитель научной группы решил ехать в «Бобре» с Сардаром - общим «шефом» всей нашей экспедиции. Шефа мы звали Командором. Их вездеход синего цвета в колонне был головным. Прочие участники исследовательской группы разместились в «Бобре» красного цвета, тянувшем за собой сани с запасом топлива, провизии, мобильной электростанцией и тому .подобными грузами. «Хонда» замыкала караван. Подразумевалось, что она будет идти замыкающей, чтобы оперативно оказывать ремонтные услуги «Бобрам», если в том будет необходимость.

Отъезд наш из Апатитов сопровождался излишне яркой помпой: В частности, на отрезке пути, пролегавшем по асфальтовому шоссе, возглавляли и замыкали колонну милицейские машины с «мигалками», а в составе колонны двигалась «Волга» с чиновниками из МЧС и местной администрации. Пластиковые гусеницы наших вездеходов шелестели по шоссе, не раня асфальтовое покрытие, а спидометры уверенно показывали стрелками на 40-45 км/час. Когда асфальт закончился и эскорт отправился назад, скорость упала примерно на треть. Путь же наш шел по зимней грунтовке очень скоро обратившейся в хорошо накатанную лесовозную дорогу. Хорошее ее состояние как раз и оказало нам плохую услугу. Несмотря на то, что «Бобры» были снабжены самой современной аппаратурой спутниковой навигации, мы проскочили нужный нам, но припорошенный снегом поворот на Краснощелье. Так что в место, предназначенное для первой стоянки, мы попали, лишь сильно уклонившись от разработанного маршрута, сделав изрядную петлю.

Запомнилась встреча с вездеходом геологов буровиков, который мы остановили, чтобы узнать дорогу. Наш доктор на радостях, что верный путь наконец-то найден, предложил экипажу вездехода принять по рюмке сорокаградусной. На это предложение из железного чрева встреченного транспорта вывалилось около тридцати чумазых от копоти ихнего двигателя вахтовиков в промасленных фуфайках. Конечно же были вопросы о нас и нашей технике, восторги, а также сожаления о том, что будь на их вездеходе такие, как у нас, гусеницы, северяне бы их и в одиночку ставили на место, случись поломка. Лишь пара человек высказали вслух само собой напрашивающуюся мысль: «Вот бы нам в таком вездеходе на работу ездить - в чистой одежде и  каждому в своем собственном удобном кресле!». Некоторые даже не верили, что «Бобры» сделаны в Нижнем Новгороде, но не видеть схожесть верхней части наших вездеходов с кабиной отечественной «Газели» или «Соболя» они не могли.

Очень серьезная неприятность ожидала наш караван на подъезде к Краснощелью. В точности сбылось предсказание мурманских МЧСовцев о ненадежности нашей волокуши, сконструированной в Нижнем Новгороде без знаний и опыта северян. На крутом спуске волокуша разорвалась пополам, рассыпался вдоль зимника долго и заботливо паковавшийся в Апатитах груз. Нам, членам исследовательской группы, показалось, что экспедиция должна прерваться, так толком и не начавшись. Но нет. Поступила команда, собрать груз, разбить лагерь для ремонта саней, поставить палатки для ночевки экипажей. Затем «Бобры» нас отвезли в поселок работать, а водители вернулись в палаточный лагерь. Там они с механиком в условиях полярной ночи, в лесу, приварили на место оторвавшуюся половинку саней. Затем уже в поселке эту сварку скрепили еще одной парой мощных стальных полос. Волокуша в таком виде дошла до Варзуги, где мы ее потом навсегда и оставили.

Не забыть, как мы въезжали в Краснощелье. На полном ходу влетели со стороны озерного берега на плоскую вулканического происхождения гладкую красного цвета скалу –щелью. Именно эта скала и дала название поселку. Сельская администрация исследовательскую группу без всяких проволочек разместили в помещении местного медицинского стационара, пациенты которого на дни праздника, отправились по своим домам. Сбор этнографических данных также начался без промедления. Пока Баранов выяснял в администрации фамилии и адреса местных старожилов (людей, от которых собирается этнографическая информация мы называем «информантами»), автор решил побеседовать с местными медиками. Первый разговор состоялся в котельной стационара, служившей одновременно также и курилкой для больных и медперсонала. Материал, что называется, «пошел» сходу. Стоило лишь напомнить медсестрам о наступающем Рождестве, о гаданиях и о «присушках». Правда, материалы о сглазе и порче поначалу были достаточно привычными – восточнославянскими по происхождению. Едва наметился уклон к специфике местного, неславянского колдовства и магии, как в котельной появился местный житель, назвавший себя Николаем Артиевым, бывшим егерем. Он стал рассказывать коми поверья о медведе, о Яг-морте (вроде русского лешего), о Вырса (грубо говоря – о снежном человеке). И его способностях гипнотизировать людей и зверей, давать магические знания тем, кто намерен посвятить себя колдовству и целительству. Заодно выяснилось, что Николая в поселке именуют еще «Белым шаманом» или «Знахарем»[3], а супруга его, саамка, почитается в поселке, наоборот, за одну из самых опасных местных колдуний. В последствие эта женщина жаловалась (по телефону) автору на своего бывшего мужа: мол, она ходит по поселку и «портит» людей, а ее бывший муж, человек разэтакой нехороший, лечит их от ее порчи.

Надо заметить, что коми, русские и ненцы в Краснощелье, как один, опасаются портить свои отношения с саамами. Это идет от поверий, что все саамы без исключения являются колдунами. Это не так. Далеко не все саамы являются специалистами в области магии. Но любой из саамов, потомков шаманской фамилии, от рождения ощущает рядом с собой присутствие трех невидимых обычным людям духов. Эти духи, якобы, приставлены охранять шамана или его потомка от нападений на энергетическом, психическом и каком угодно другом уровне. Поэтому они якобы и начинают приносить вред окружающим людям, стоит лишь потомку шамана плохо подумать о ком либо из тех людей, с кем он находится рядом. Другими словами, агрессия на энергетическом уровне осуществляется помимо воли потомка шаманской фамилии. Если же саам, в самом деле, озабочен проблемой нанесения вреда с помощью магии, то он, согласно нашим записям в Краснощелье, подобно русским, коми или ненцам, прибегает к заклинаниям и магическим манипуляциям, пытается проникнуть в жилище своего недруга, чтобы подбросить заговоренный предмет, то есть порчу[4]. А вообще-то отношение русских- и коми к саамам, как потенциальным носителям порчи, возникло не более, чем 40 или 50 лет назад. Старики саамы, по воспоминаниям местных жителей, были образом доброго и непредвзятого отношения к окружающим, всем и всегда желали только добра.

За 4 дня работы в Краснощелье удалось собрать значительный объем этнографического материала (от материальной культуры до сексуальных стереотипов). Очень непривычно было работать методами непосредственного наблюдения, то есть в живую видеть на людях традиционную одежду и меховую обувь, убеждаться, что женщины носят пимы белого цвета, а мужчины – коричневого. Непривычно было видеть в каждом доме на самом почетном месте не икону (иконы, как им и положено, стоят в восточном углу), а фотографию белого оленя, который считается прародителем и покровителем у оленеводческих народов. А как непривычно сладостно было слушать народные песни на русском, саамском и коми языках от участников сельского хора, убравшихся в праздничные наряды, отделанные жемчугом и стеклярусом по моде давно минувших 18 и 19 веков! А слабо поучаствовать в коллективной магии разжигания северного сияния?! Северное сияние, по народным приметам народов Севера – всегда к добру и тихой и теплой погоде. Правда теплой зимой считается температура до минус 20 градусов.

Пару слов о социальной ситуации. Главное отличие начала 21 века от ситуации конца 1980-х годов состоит в том, что в Краснощелье межнациональные коми-саамские, русско-саамские и коми-русские браки стали делом достаточно привычным, чего раньше этнографами не отмечалось. Собственно поселок Краснощелье приятно удивил нашу исследовательскую группу. Мы не встретили здесь столь обычной для глухого северно-русского захолустья «мерзости запустения» с черными провалами окон и обвалившимися крышами заброшенных домов. Мы увидели обширное поселение с ровными строчками улиц вдоль заснеженного озера. Клуб в поселке был освещен намного лучше и выглядел более притязательно, чем здание местной администрации. Далеко не старые дома из бревен или пиленого квадратного бруса выглядели достаточно ухоженным, производили приятное впечатление. Никто у нас, чужаков, ни разу не попросил у магазина «на пиво», вообще - неопрятно одетых личностей с изможденными, испитыми лицами нам встретить в Краснощелье не довелось ни разу[5]. А ведь мы приехали в Краснощелье на самый Новый год! А в Новый год, по местной традиции, стар и млад, спешит часам к 2 ночи в поселковый клуб, чтобы веселиться всем вместе часов до 6 утра. Люди под хмельком в Новый год в клубе были, а вот мертвецки пьяных – ни одного.

Экономически местное население не бедствует. Почти каждая семья имеет личное стадо оленей голов в 15-17, которое за плату выпасается с совхозными оленями пастухами из местных жителей. Туши забитых оленей у населения закупают норвежцы, вывозят мясо к себе на вертолетах. Платят хорошо. В среднем за одну тушу оленя дают бочку бензина (личный мото транспорт, летний или зимний, имеет почти каждая семья) или же рассчитываются деньгами, если есть потребность именно в деньгах. Охота особой роли не играет, промысел пресноводных пород рыб, наоборот, очень важен - уловы полностью покрывают потребности населения в рыбе. На приусадебных участках, благодаря длительному полярному дню, растет картофель, лук и да и любой другой овощ, включая тепличные томаты и огурцы. Определенную часть продовольствия и все промышленные товары доставляются вертолетами (летом) и тракторно-санными обозами (зимой). В местных магазинах в дефиците только лишь пиво. Благодаря полярным надбавкам заработки служащих (медсестер в местной больнице или радиста на метеостанции) получаются вполне сносными. Основная денежная проблема приезжих, укоренившихся в Краснощелье, - как вывезти детей и выехать самим на месяц-другой в более благоприятные в климатическом отношении районы России, Украины, Белоруссии. Транспортная льгота для жителей Краснощелья весьма весома. Они за билет на вертолет до «большой земли» платят 800 рублей, а чужаки – 4 тысячи рублей в одну сторону.

В день, когда мы продолжили свой путь, две пожилые женщины, саамка и коми-зырянка, сходили в тундру, помолились ее духам и, по обычаю тундровых народов, бросили по медной монетке в ту сторону, куда мы должны были уехать. Нас они попросили повторять этот ритуал каждое утро. Мы, однако, легкомысленно забыли о наказе. И, наверное, напрасно. Без задержек и происшествий у нас прошел только первый из трех дней пути.

Из Краснощелья в Варзугу мы отправились тем же порядком, что и прибыли в поселок. Возглавляли наш караван два местных проводника из коми - Александр Шаленкин и Анатолий Канев. Путь, по которому нам предстояло пройти, когда-то существовал в виде тракторного зимника. И было это в 1960-1970-е годы. Уже более 25 лет ни один человек до конечной точки маршрута не хаживал. Так что найти проводников в новогодние праздники, чтобы проводили нас в такую даль, было большой удачей экспедиции. Первые 30 км пути рядом с грузовыми нартами Александра Шеленкина бежал его верный и неутомимый пес. А ведь двигались мы быстро – до 30 км в час. Лишь когда накатанная колея сошла на нет, пес утвердился на нартах, словно снежный обелиск. Зато «Хонда» стала показывать недостатки своих ходовых качеств: в перегруженной вещами машине движение по лесотундре со скоростью более 10-15 км в час было чревато опрокидыванием на первой же попавшейся кочке. Вездеход Фулиди ровно и надежно тянул тяжелую тракторную волокушу, то и дело, останавливаясь, чтобы поджидать отстающую «Хонду» Чернилова. «Бобр» же командора, тем временем, показывал чудеса. Он то уносился, подобно снежной буре, в даль, то возвращался к каравану. И, как уже говорилось выше, в один недобрый час он ухнулся таки в огромную скрытую под снегом яму правой стороной по самые стекла. Слава богу, они были закрыты, а то болотная жижа залила бы салон вездехода. Мощные моторы и лебодки «Бобров» выручили машину командора из болотного плена. В момент, когда «Бобр»  покинул нежданную ловушку, его прожектор светил вертикально в небо, а сам машина касалась почвы лишь только двумя самыми задними катками.

Этнографический материал мы собирали у наших проводников, когда останавливались переночевать. Ночевали мы на местах бывших саамских стойбищ. Первое из них посещалось и в наши дни, было оборудовано времянкой с печью и нарами внутри. Второе, на берегу реки Поной, было заброшено еще в 1980-е годы. Там сохранились остатки традиционной саамской «вежи» – срубного жилища, частично заглубленного в землю, снабженного дощатой крышей. Рядышком с вежей на древних соснах красовались две старинные затески. Если бы мы сумели их «прочесть», то поняли бы, из какого рода и из какой саамской семьи, были люди, поставившие строение, и кому принадлежали рыбацкие тони около вежи на речных перекатах. Места для стойбищ, где сухо, много топлива, где рядом питьевая вода и места для лова рыбы у тундровых народов Кольского полуострова зовутся «сийдами». На летних сийдах ставили «куваксу» – чум на 16 шестах, крытый берестой, а на зимних – вежи. Ступать в жилище и выходить из него полагалось с правой ноги.В очаг вежи или куваксы обязательно бросали медную монетку, чтобы духи его приняли в жилище путника, а под порог клали битое стекло – чтобы злые духи и болезни не вошли в жилье человека. Еще одну монетку опускали в воду для духов воды, чтобы позволяли ее брать для питья и хозяйственных нужд.  В любом месте, не освещенном постоянным пребыванием человека и его оленей, в воду полагалась опускать монету даже в том случае, когда человек хотел всего-то на всего воды напиться.

В том, как наши проводники разводили костры и готовили на них пищу, мы также отметили много местных, саамских черт. Сначала пились несколько чураков, чтобы на них развести костер. Тогда он не проседал вместе с тающим снегом. На удалении в 1 метр от пламени костра на два острых кола насаживался замороженный бок оленя. Через час его поворачивали другой стороной у огню, а через три-четыре часа мясо становилось уже совершенно съедобным. Замороженные, как лед, килограммовые окуни, за час-полтора у костра на острой палке пропаривались собственным соком настолько, что съедались в два-три присеста даже без соли. О том, что строганину из оленины или хариуса солить у костра никому в голову не пришло, можно было бы и не упоминать. Разговоры у костра, касались не только этнографии и кулинарных достоинств той или иной пищи, но и, как водится, страшных историй и слабого  женского пола. На стоянке у вежи со своими рассказами о нечистой силе и женщинах автор этой статьи отличился настолько, что наши проводники решили называть эту местность на берегу Поноя не иначе, как «сийдом Кузьмича». Что касается спанья на снегу в 20-30 градусный мороз, то специальные двухслойные палатки, не пропускающие тепло наружу и туристские «пенки» в два слоя, позволяли ночевать в спальных мешках в одном исподнем, без свитеров и вязыных носков.

Третий день пути оказался самым длинным. Сначала «крякнуло» соединение американской гусеницы с правой передней японской подвеской (по вине украинского механика) у красавицы «Хонды». Ее пришлось бросить, предварительно разгрузив и кое-как замаскировав в снегу[6]. Дальше была более быстрая езда по кочкам, ухабам, замерзшим озерам. Но времени уже не было, чтобы заехать и сфотографировать личину, кем-то вырубленную топором на стене промысловой избушки на Серьга озере. Еще была бешенная гонка на «Бобрах» и мотосанях за красавицей лисицей, случайно оказавшейся на нашем пути. Исследователи – не охотники. Нам так хотелось, чтобы зверь добрался таки до спасительных кустов. Небеса, наверное, были солидарны именно с нами. Выстрел из ружья в тот день так и не прозвучал[7]. Уже садилось солнце, когда мы получили сообщение, что съемочная группа Никиты Анисимова из НТВ, совершенно замерзла, ожидая нас на подъезде к Варзуге. Однако, добраться засветло в поселок нам было не суждено. Телевизионщики увидели нас ближе к ночи, когда мы добрались-таки до места назначения. Хотелось обогреться и поесть, но пришлось «поработать на публику», показывая группе из НТВ, как мы занимаемся этнографией в полевых условиях. Кадры, отобранные Никитой Анисимовым для передачи «Страна  и мир», когда мы их увидели, надо признаться, несколько покоробили всех без исключения участников нашей экспедиции. Об этом мы узнали уже в Апатитах, когда встретились с нашими товарищами, отправившимися спасать «Хонду».

При белом свете дня русское село Варзуга произвела на нас самое доброе впечатление. Левобережная часть поселка состояла из двух порядков традиционных северно-русских домов, а на правобережной части, выше скопления древних деревянных церквей белела свежими стенами недавно отстроенная улица, состоящая из двухэтажных коттеджей. Их, казалось, просто не могли построить тут, на краю ойкумены в наше время нескончаемого экономического кризиса. Впрочем, на этой улице имелись также и кирпичные коттеджи, в одном из которых разместили нашу исследовательскую группу. Жила в нем многодетная семья, взявшая на временное воспитание, кроме своих шестерых детей, еще столько же из других семей, в основном неблагополучных. Всем, кто приедет в Варзугу, я бы советовал идти не в местную гостиницу (она также имеет вид коттеджа, только более роскошного), а остановиться  у наших гостеприимных хозяев Коноваловых. Впрочем, кому что надо. Хозяева наши – истовые набожные православные прихожане[8]. Мы вместе с ними ели постную пищу в канун Рождества, вместе и разговлялись, когда оно наступило. Высокая духовность – это особая примета данной местности. На всенощной службе в рождественскую ночь по подсчетам автора присутствовало в церкви не менее 70 человек. Конечно, некоторые были приезжими. Но для поселка с населением в 300 человек такая активность прихожан является делом каким-то совершенно немыслимым в наше безбожное время. Впрочем, Варзуге с сохранением церквей и духовности повезло, как в недавнем историческом прошлом, так и в наши дни. Когда-то на этом месте был Николо-Мурманский мужской монастырь. До наших дней в церквах сохранилась даже прежняя храмовая утварь, а не только иконы. Их в свое время хотели конфисковать, чтобы увезти в Москву в Институт им. Грабаря. Не получилось, жители окружили живой стеной свой главный храм. Местный пономарь накинул на шею петлю из веревки и пообещал броситься в низ с колокольни, если милиция и художники приступят к разграблению церкви. Власть и милиция в тот раз отступили. В наши дни духовным наставником жителей Варзуги является иеромонах Митрофан – видный, красивый и умный мужчина, в прошлом командир атомной подводной лодки. Не смотря на высокую духовность населения, есть в Варзуге традиционные знахарки, да и сглаз и порчу есть кому напустить. А местный живительный источник, к которому люди ходят лечиться от самых разных болезней, лишь в самое последнее время переименовали из «Собачьего» в «Святой»,Ю подновили старинные кресты вокруг источника и поставили новые.

Добротный вид большинства жилых домов в Варзуге – это не только следствие экономической помощи населению от шведов и норвежцев. Во многом это заслуга самих жителей и наличия вполне сносной экономической ситуации, зиждущейся на сезонном промысле семги. Безработные, впрочем, в поселке имеются. Все они спившиеся или спивающиеся алкоголики. Как и большинство жителей Русского Севера местные рыбаки считают «золотым веком» 1980-0е годы, когда работала Брежневская программа «Развития Нечерноземья». Денег тогда в социальную сферу села вкладывалось действительно не мало. Варзужане утверждают, что в те годы даже семги в реке было намного больше, чем в наши дни. Говорят, что за один заброс в невод попадало до 3 тысяч семг, а ныне- не более 40 штук. План заготовки в 1980-м году был 17 тыс. тон, а нынешний лимит в 3 тыс. превышать нельзя не под каким предлогом. Да и ловят теперь только на трех тонях в самом поселке, а на 6 тонях в других местах лов категорически запрещен.

Этнографические материалы, записанные в Варзуге, дали достаточно стандартные для Русского Севера сведения. Но поражает огромное число заимствований из языка и культуры соседних карел и саамов в области рыболовного и зверобойного промыслов. А разведение оленей целиком было заимствовано от саамов и коми. Оленей, правда, использовали не как мясных животных, а как ездовых. Семья обычно держала 3 оленей, заготавливая для них мох, как в более южных районах принято заготавливать сено для коров. От оленей отказались в середине 1980-х годов из-за обилия мотосаней и невысоких цен на бензин, который в Мурманской области тогда еще и не был в дефиците. Теперь местные жители очень жалеют, что утратили навыки содержания оленей и ездового оленеводства. Да и как не жалеть: прежняя техника износилась до предела,а у новой техники запредельные цены. Раскошелиться на нее не могут позволить даже те, кто круглый год имеет постоянную работу.

Нехватка времени не позволила записать многое из того, что хотелось бы расспросить у местных старожилов. Но время для поездки в Кузомень мы нашли. Когда-то, до революции 1917 года, это село было самым крупным на южном побережье Кольского полуострова, насчитывало 4,5 тысяч дворов. Жили в нем самые богатые на белом море купцы и промышленники. За годы советской власти и постперестроечный период Кузомень совершенно захудала. Ныне в ней всего 70 дворов. Церквей нет ни одной. Роскошные и богатые когда-то дома приходят в упадок, разваливаются. Большая часть жителей – пенсионеры. У них, конечно, нет средств для поддержания в порядке старинной пропильной резьбы и других «архитектурных излишеств». Страшное экологическое бедствие поразило Кузомень и ее окрестности. Люди вырубили леса, корни перестали удерживать на месте песок, песок поплыл, куда дуют ветры зыбучими барханами. Лесопосадки не спасают. Молодые деревца просто засыпает песчаными волнами. Двухметровые заборы вокруг огородов кузоменьцев тоже плохо защищают от песчаного натиска: песчаная пыль проникает между щелей даже очень плотно подогнанных досок ограды, засыпая грядки с хилыми посевами. Еще страшнее движение песков на местном кладбище. Нам рассказывали, что иногда родственники не могли найти свежую могилу на второй день после похорон, ибо ее засыпало барханом. Зато рядом обнажались старинные гробы и кости тех, чьи гробы разрушило безжалостное время. Хотя Кузоменьское кладбище, надо признать, очень ценный источник для изучения похоронных традиций русского населения Кольского полуострова.

Древних стариков в Кузомени мы не нашли. Поговорили с одной старушкой, и даже собрали кое-какой материал, включая магический. При этом нас поразило, насколько замкнуто живут люди в этом поселении. Старейшая жительница Кузомени не знала, что в ее деревне снова начала работать по воскресеньям церковь, хотя с открытия церкви ко времени нашего приезда прошло уже три месяца.

О нашей этнографической работе в Оленице и других поселениях вдоль дороги, проходящей по берегу Белого моря и ведущей в Канадлакшу, лучше не вспоминать. Поселения давно уже стали дачными поселками, благодаря чему и сохранились. Местные жители из этих поселений давно, еще 25 лет назад, выехали. Дорога на запад, словно мощным пылесосом вытянула в города сельское население с южного берега Кольского полуострова.

Экспедиция закончилась в срок. В том же вагоне мы возвращались по своим домам. Когда в окне поезда появилось и осталось висеть еще целый час яркое солнце и чистое небо, почему-то охватило чувство радости и дома. Слава Богу, дома - в Карелии!.



[1] Первая такая экспедиция работала осенью 2003 года на р.Пинега в Архангельской области.

[2] Коми-ижемцы и ненцы пришли на Кольский полуостров в 1928 году, после того, как в Канинской тундре разразилась страшнейшая эпидемия болезни копытницы, косившей стада оленей десятками тысяч. Мужчины совершили разведку на пригодность Кольских тундр броском через лед Белого моря, а женщин и детей привели за собой уже весной по морскому побережью.

[3] Английский историк Роджер Тук, автор книги  (Roger TookSkin of adventures”. London, 2004), называл Николая «оригинальным народным философом». Он не смог рассмотреть в Николае Артиеве местного магического специалиста, хотя четыре раза бывал в Краснощелье и даже с месяц жил в доме Николая в один из своих приездов в этот поселок.

[4] Среди коми ижемцев нанесение вреда людям посредством колдовства и магии считается делом крайне зазорным и недостойным, всегда резко осужддается.

[5] Как на людей, злоупотребляющих спиртными напитками, в Краснощелье нам указали только на мужчин из одной ненецкой семьи.

[6] «Хонду» спасли, доставив нужную запчасть в течение двух суток в Варзугу, но от  маршброска на восточное побережье Кольского полуострова пришлось отказаться.

[7] Экспедиция имела  лицензии на отстрел животных и птиц, в том числе и одной лисицы.

[8] Пятилетняя дочь хозяев поначалу неласково отнеслась к автору этих строк, заявив, что в отличие от других членов исследовательской группы он является старым и некрасивым. Неприязнь девочки прошла тотчас же, как только я обяснил ребенку, что некрасивым меня сотворил Бог, а я лично в этом нисколько не виноват.